Кармилла [сборник] - Джозеф Шеридан Ле Фаню

были странными. Возможно, городская дама не нашла бы в них ничего необычного, но нам они были в диковинку. Она спускалась в гостиную довольно поздно, не раньше часа дня, ничего не ела, выпивала только чашку шоколада. Мы шли на прогулку, очень короткую, поскольку она очень быстро утомлялась и возвращалась в замок или присаживалась отдохнуть на одну из скамеек среди деревьев. Однако усталость эта была чисто физического свойства, ум ее оставался ясным. Она была прекрасной и умной собеседницей.

Иногда она вскользь упоминала о своем доме или рассказывала какую-нибудь историю, случай из прошлого, где у людей были диковинные привычки и обычаи, о которых мы понятия не имели. Из этих обрывочных сведений я поняла, что ее родина гораздо дальше, чем я предполагала.

Однажды в полдень, когда мы сидели под деревьями, мимо прошла похоронная процессия. В гробу несли миловидную девушку, которую я хорошо знала, — дочь одного из лесничих. За гробом шел убитый горем отец, она была его единственным ребенком. Следом, напевая молитву, парами шли крестьяне.

Я встала почтить память покойной и запела вместе со всеми.

Моя спутница одернула меня, и я удивленно обернулась.

— Разве ты не слышишь диссонанс? — грубо спросила она.

— Напротив, они поют так трогательно, — ответила я, раздраженная тем, что меня прервали, и тревожась, что до людей из процессии долетели ее оскорбительные слова.

Я подхватила молитву, но меня снова прервали:

— Твое пение режет мне слух, — сердито заявила Кармилла, зажимая уши тонкими пальцами. — Кроме того, с чего ты взяла, что у нас с тобой одна религия? Ваши обряды причиняют мне боль, ненавижу похороны! Сколько шуму из-за ничего! Ведь и тебе суждено умереть, все рано или поздно умирают и после смерти становятся только счастливее. Пойдем лучше домой.

— Папа ушел на кладбище со священником. И я думала, ты знала, что ее хоронят сегодня.

— С какой стати? Мне дела нет до каких-то крестьян. Я знать ее не знаю, — сверкнула глазами Кармилла.

— Две недели назад бедняжке привиделся призрак, и с тех пор ей становилось только хуже, пока вчера она не скончалась.

— Не говори мне о призраках. Я уснуть не смогу после твоих рассказов.

— Надеюсь, это не чума и не горячка, — продолжала я, — всего неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она жаловалась, что нечто схватило ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушило. Перед этим она была совершенно здорова, а потом стала угасать — недели не прошло, как она умерла. Папа говорит, такие ужасные видения и симптомы бывают при некоторых формах лихорадки.

— Что ж, надеюсь, ее похороны уже прошли и заупокойные молитвы пропеты, а наши уши не будут страдать от этого дисгармоничного бреда. Он меня нервирует. Пойдем подальше.

Мы отошли немного в лес, где стояла еще одна скамья. Кармилла опустилась на нее.

— Присядь со мной, ближе, возьми меня за руку. Сожми крепко-крепко. Еще крепче.

Я в ужасе смотрела, как переменилось ее лицо: потемнело, стало мертвенно-бледным. Она сцепила пальцы, стиснула зубы, нахмурилась и, глядя себе под ноги, затряслась, словно в приступе лихорадки. Она задыхалась и напрягала все силы, чтобы подавить припадок. Наконец из ее горла вырвался судорожный стон, и истерика начала спадать.

— Видишь! Вот к чему приводят церковные песнопения! — наконец проговорила она. — Обними меня, обними крепче. Мне уже лучше.

Мало-помалу она пришла в себя. Возможно, чтобы сгладить мрачное впечатление от произошедшего, она необычайно оживилась и принялась весело болтать. Мы вернулись домой.

Так впервые проявились признаки слабого здоровья, о котором упоминала мать Кармиллы. И впервые я увидела что-то похожее на вспышку гнева.

Однако все эти впечатления улетучились, как летнее облачко. С тех пор я ни разу не замечала за ней ни малейших признаков злобы, за исключением одного случая. Расскажу о нем подробнее.

Как-то мы сидели у окна в гостиной. Через подвесной мост во внутренний двор вошел путник. Я хорошо знала его, он посещал замок пару раз в год.

Это был старый горбун с черной бородкой клинышком. У него были резкие черты лица, какие можно видеть у людей с подобным физическим изъяном, и он улыбался во весь рот, сверкая белыми зубами до клыков. На горбуне была черно-красная кожаная куртка с бесчисленными ремнями и перевязями, с которых свисала всякая всячина. Он нес волшебный фонарь и два ящика. В одном из них, как я помнила, находилась саламандра, а в другой — мандрагора. Отец всегда смеялся над этими чудищами. Они были сделаны из высушенных останков обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, искусно сшитых между собой. Выглядели эти чудища весьма устрашающе. Еще у горбуна были скрипка, ящик с какими-то принадлежностями для фокусов, пара рапир и масок, прикрепленных к поясу, и несколько загадочных футляров, болтающихся на ремнях. В руке он держал черный посох с медным наконечником. За стариком плелась тощая косматая собака. У подвесного моста пес задержался, подозрительно глядя в сторону замка, и жалобно завыл.

Тем временем этот скоморох остановился посреди двора, приподнял нелепую шляпу и церемонно поклонился, сыпля комплиментами на чудовищном французском и не менее убогом немецком.

Затем он достал скрипку и принялся играть какую-то бодрую мелодию, фальшиво подпевая и пританцовывая с такими нелепыми ужимками и проворством, что я рассмеялась, несмотря на заунывный вой собаки.

Горбун, держа шляпу в левой руке, со скрипкой под мышкой, приблизился к окну, беспрестанно улыбаясь и кланяясь. На одном дыхании он выдал хвалебную речь всем своим талантам и умениям, расписывая в красках те искусства, которые он готов продемонстрировать к нашим услугам, а также подвластные ему чудеса и развлечения.

— Не изволят ли высокородные леди приобрести амулет от упыря? Слышал я, он рыщет, словно волк, по этим лесам, — предложил он, уронив шляпу на землю. — Люди мрут от его укусов направо и налево, а мой амулет действует безотказно. Приколите его к подушке, и можете смеяться упырю в лицо!

Амулеты представляли собой полоски тонкого пергамента, испещренного каббалистическими знаками и диаграммами.

Кармилла тотчас купила один амулет, и я тоже.

Мы улыбались, глядя на горбуна. Меня, по крайней, мере, он весьма забавлял. Он смотрел на нас, и в его проницательных черных глазах мелькнуло любопытство. А затем он раскрыл кожаный саквояж, полный маленьких стальных инструментов.

— Взгляните, миледи, помимо других искусств, более или менее полезных, я владею зубоврачеванием, — показывая на инструменты, обратился он ко мне. И громко воскликнул: — Чума разрази этого пса! Смолкни, чудовище! Воет так, что ваши милости ни слова разобрать не могут… У вашей